Нас всех тогда заставляли носить в школе пионерский галстук и предполагалось, что каждый пионер будет находиться в галстуке и после школы, до самой ночи. Никто особенно за этим , правда, не следил. Хотя, если кто-то из учителей (не дай Бог - классный руководитель) случайно встречал ученика-пионера вне школы без галстука, он обязательно делал замечание или предупреждение. Мы все это прекрасно понимали и поэтому большинство школьников относились к галстукам безо всякого благоговения, скорее как к обязательной формальности. Обычно, выйдя из школы, за пределы видимости, многие скорее снимали галстук и прятали его в карман, а то еще кто-нибудь из двора увидит тебя в нем, а это значит - засмеют. Между собой галстук назывался "селедкой". Уже позднее, в хрущевские времена, когда икра исчезла из системы торговли и, перейдя в сферу парт-распределителей, стала дефицитом, народ откликнулся такой шуткой, пародировавшей пионерскую клятву: "Как наденешь галстук - береги его, ведь с красною икрою он цвета одного!". Но все же, в сталинские годы, официальное отношение к этому символу было достаточно серьезным, особенно после войны, когда к образу Павлика Морозова добавились имена пионеров-героев, посмертно прославившихся в борьбе с фашистами. Ближе к концу советской власти в народе, воспитанном на образах героев появилась неизвестно кем придуманная "хохма" о некоем Павлике Матросове, который закрыл амбразуру телом своего отца. Это был уже полный крах идеологии.

И все-таки, оказываясь во дворе, послевоенные дети попадали в свой особый мир, совершенно отличающийся от школы и скрытый от мира родителей. В принципе, это был типичный "андеграунд", его детская разновидность. Здесь все мальчишки говорили на естественном "матерном" языке, который автоматически забывался дома и в школе. При девочках никто не "ругался", даже самая шпана, - это считалось дурным тоном. Чисто блатные песни пелись только в мужской компании, а песни романтического невинного содержания - вместе с девочками. Мне кажется, что повышенный интерес детей того периода к надуманной романтической тематике возник во многом благодаря специфической детской литературе, имевшей воздействие на воображение пионеров. Прежде всего, я имею в виду произведения Александра Грина с его вневременной и вне географической действительностью, с вымышленными городами, странами и ситуациями. С большим энтузиазмом пелись тогда такие шедевры, как: "В Кейптаунском порту", "Юнга Билл", "В нашу гавань заходили корабли", "В стране далекой Юга" ("Джон Грэй"). Кейптаун, в котором "Жаннета" поправляла такелаж, был для нас таким же нереальным, как гриновский Зурбаган. Так как эта романтика охватывала учеников начальных классов, где еще не проходили "Евгения Онегина", и поэтому еще не знали слова "повеса", то в песне о Джоне Грэе вместо "был он большой повеса.." пели "был он большой по весу.." . И таких аберраций было немало. Кстати, в упомянутой песне было одно непонятное и тревожащее душу место, где "Рита и крошка Нелли его пленить сумели, часто обеим в любви он клялся..". Любовь втроем не совсем укладывалась в детском воображении. Ну, а когда после окончания войны в клубах начали показывать уже упомянутые "трофейные" фильмы, то они получили вполне определенную связь с песенной тематикой. Такие слова, как - "...вот в воздухе сверкнуло два ножа, пираты затаили все дыханье, все знали атамана как вождя, и мастера по делу фехтованья.." - приобретали вполне конкретный смысл. Выходило так, что в играх мы нередко визуализировали свои любимые песни.